Смогист всегда смогист

Они читали свои стихи и Ахматову, Хлебникова, Цветаеву, Пастернака, Мандельштама, имена для той поры мне, приехавшему из провинции, абсолютно незнакомые. Сказать, что я, мальчишка, был очарован, неправда, потому что я почувствовал что-то такое, прежде неиспытанное, высокое, чистое и нежное… Не знаю, разве что в церкви такое ещё могло случиться. Лёня Губанов читал:
Холст 37 на 37
Такого же размера рама
Мы умираем не от рака
И не от праздности совсем…
Да, мазать мир кровью вен,
Забыв болезни, сны, обеты,
И умирать – из года в год –
На голубых руках мольбертов…
У меня всё в груди всё обливалось слезами счастья и сочувствия.
В зале, правда, как мы потом догадались, было много кгбшников. Вечер пытались скомкать и закрыть. Один из наших, конечно, не выдержал такой несправедливости, прорвался на сцену и крикнул:

• Всем понятно, что суриковцы продались!.. Поэты, мы приглашаем вас к себе, в Строгановку!
  И они пришли. Но у нас вечер и вовсе запретили проводить. С отчаяния мы вместе с нашими гостями набрали вина (в училище было много южан, и им привозили вино прямо бочками) и завалились в общежитие. Здесь-то все мы и подружились.
  А дальше мы выбирали какую-нибудь московскую библиотеку или окраинный клуб, развешивали свои картины, специально оформляли, как могли, зал. Вечером, при стечении публики, наступала очередь поэтов. Собственно, в этом и был формально весь СМОГ. Никакой политики. Хотя и она как-то проступала, но по-другому, через другую жизнь. У нас учился сын секретаря ЦК Андрюша Долгих, он приносил нам разные документы, в частности письмо Раскольникова Сталину. Но в СМОГе мы жили иным
  ….
  После долгих разговоров – предложение немного поработать Зорге
  и сообщать всё, что мне станет известно о таком-то моём товарище по училищу. Ну, что я там переживал, не буду рассказывать. Только все мои друзья – товарищи вдруг в какой-то момент стали хмурыми и отчуждёнными. Долго такое продолжаться не могло, и вскорости мы собрались вместе для мужского откровенного разговора. Здесь и выяснилось, что все мы, каждый из нас немножко Зорге, потому что каждому посоветовали следить за кем-то.
  Лёня Губанов вскоре оказался в психушке, куда его, впрочем, препровождали не раз. У меня выкрали адреса, номера телефонов, но, к счастью, остались многие рукописи Лёни. С друзьями-художниками мы съездили летом в Карпаты. Привезли много работ. Выставились, как ещё совсем недавно, в каком-то клубе, и здесь переполнилась чаша терпения у начальства. Я был вызван к ректору, очень порядочному, совестливому человеку, который и сам, конечно, понимал всю вопиющность ситуации, — художник имеет право и должен выставляться, — но на словах он вынужден был сказать мне жёстко: если ещё что-то подобное на последней выставке произойдёт, прощай училище.
  Как-то потом ночью появился в общежитии Лёня Губанов. Он кричал, шумел. Его, наверное, обидели. Я смалодушничал, не вышел. До сих пор себе этого простить не могу.
  -И это всё, что осталось от СМОГа?
  -Года через два после училища я появился в Горьком, поездил по нижегородской земле. И может во мне что-то смогистское заговорило? Я влюбился в здешние места, леса, в обилие прекрасных деревьев, ведь детство моё прошло в Севастополе, и лес был и остался для меня чем-то необыкновенным и сказочным. Здесь я увидел столько чистых русских лиц, красивых, просветлённых. Россия – самая замечательная страна на свете, светлая земля. Я здесь так и остался
  …..
  -А вот эти живописные миниатюры, «вплавленные» прямо в текстуру дерева, эти многочисленные на них художники и их подружки, развесёлые панночки и святые, эти лица на портретах – простодушные и светлые, картины с напряжённым внутренним действием, «где вечно подлость будет на коне, а мы, как хворост гибнем на огне» (очень Губанов!) – это можно назвать каким-нибудь одним словом? Радость… Счастье или ещё как-нибудь…
  -Не пробовал. Хотя радость… Я вывозил свои работы в Московский художественный салон на Смоленской (говорят его курируют Коржев и Салахов). Работы продавались, это помогало сводить концы с концами. И только совсем недавно я узнал «адреса», по которым отправились мои работы. Есть там известные московские коллекционеры, есть граждане разных стран мира, например, работы мои приобрёл депутат бундестага ФРГ Дитрих Шперлинг, но самое удивительное для меня, что по заказу нашего МИДа мои работы были закуплены и отправлены в российское посольство ФРГ, Пакистана, Египта, Алжира, Южной Кореи, Югославии и ещё нескольких стран. Я стал видимым для очень многих людей в мире. Разве это не счастье?
  -А здесь, в Нижнем, с «видимостью» хуже?
  -Выставок и у меня, и у многих других художников теперь-то много, хуже, что попадая на них, наши немногочисленные зрители плохо ориентированы. Выставки без ауры, без слова профессионала, искусствоведа как бы и невидимы…
  -Град Китеж, значит, получается.
  …Здесь все смеются, потому что за время нашего разговора пришли ещё гости – художники, знакомые. За окнами падающий свет фонарей ласкается, искрится в только что выпавшем снежке. Общий гомон в мастерской, поиски ещё одной чашки для совершенно особенно ….